Родители занимаются

Я слышу, как родители занимаются сексом. Что делать?

Мы не посвящаем детей во все аспекты жизни взрослых, чтобы не нанести им психологическую травму. Но если они узнают об этом другим способом, последствия для психики могут быть не менее серьёзные. Психолог и преподаватель НИУ ВШЭ Анна Антонова рассказала «Мелу», как разговаривать с ребёнком, который узнал об интимной стороне отношений своих родителей.

Рассылка «Мела» Мы отправляем нашу интересную и очень полезную рассылку два раза в неделю: во вторник и пятницу

Вопрос. Мне 17 лет, и меня беспокоит то, что я постоянно слышу, как родители занимаются сексом. Я, конечно, понимаю, что это их личная жизнь, но звуки, которые я слышу, влияют на моё отношение к ним: на следующий день мне не хочется с ними разговаривать и контактировать. Как мне быть в такой ситуации?

Ответ. Ситуация, описанная в письме, весьма непростая. С одной стороны, интимные отношения — неотъемлемая часть жизни большинства пар. Говорить, что «секса нет» или «родители не должны заниматься сексом», значит, лицемерить.

С другой, интимным взаимоотношениям в широком смысле слова лучше оставаться в пространстве между партнёрами. Это касается как вопросов сексуальной жизни, так и в целом вовлечения детей в обсуждение деталей супружеских или партнёрских взаимоотношений.

Для ребёнка в любом возрасте папа и мама в первую очередь — родители. Знание интимных подробностей влияет на детско-родительские взаимоотношения. Что интересно, подростки не против, чтобы родители занимались «этим», но им неприятно становиться невольными слушателями постельных сцен взрослых. Это пугает, вызывает чувство неловкости и стыда. Собственная сексуальность подростков ещё только развивается, а сексуальная тема настолько неоднозначно представлена в обществе, что взрослые нередко стесняются поднимать эту тему.

Рекомендаций здесь может быть несколько:

1. Во-первых, подростку в такой ситуации необходимо поговорить с родителем, с которым выстроены доверительные отношения. Сказать честно, что понимаешь их, но ночные звуки мешают спать, и это влияет на настроение и общение с ними. Здесь важно придерживаться доброжелательного тона, не осуждая и обвиняя родителей. Скорее всего, они не знают о том, что их слышно.

2. Во-вторых, подростку также важно поговорить с психологом очно или по телефону доверия, чтобы разобраться в причинах, вызывающих негативные эмоции. Возможно, это фантазии о происходящем процессе, или представления о том, какими должны быть отношения между мужчиной и женщиной в определённом возрасте или иные убеждения, которые приводят к отторжению родителей. Личная беседа поможет проговорить страхи и возникшие эмоции, а также избежать в будущем стеснительности и смущения.

Родителям важно следить за тем, чтобы интимная жизнь не выходила за пределы спальни, а также разговаривать с собственными детьми о сексе. Тут, правда, также есть ряд правил:

  • Разговор о сексе должен быть уместным: не нужно с серьёзным видом усаживать ребёнка на стул и сообщать «сокровенные тайны организма».
  • Он должен быть контекстуально связан с событиями в жизни подростка, а также требует определённой свободы. Как говорила один детский сексолог «Если вы знаете менее 100 слов о сексе, лучше вообще о нём не разговаривать».

В помощь родителям рекомендую книгу Ясминки Петрович «Секс для начинающих», а также новый сериал Netflix «Sex education» («Половое воспитание»). Он позиционируется каналом Netflix как подходящий людям от 17 лет и старше. НКО «Здравый смысл» («Common sense media»), призванная помогать детям развиваться в мире медиа и технологий, рекомендует его просмотр подросткам с 16 лет. Ну а в России, к сожалению, на него наложены ограничения 18+.

Задавайте свой вопрос «Мелу», а редакция найдёт того, кто сможет на него ответить. Пишите в наши соцсети — мы читаем все сообщения на страницах в фейсбуке, «ВКонтакте» и «Одноклассниках». Ещё можно написать нам в инстаграме. Кстати, мы не раскрываем имена, так что вопросы могут быть любыми (не стесняйтесь!).

Обещанная история о самолете с бычьими ногами (по просьбам желающих из этого поста Как октябрята на кладбище ходили).

Ребят, история, которую я обещал вам рассказать – несколько коротковата, поэтому, для начала я вам выдам фантазию на данную тему в некоторых традициях те самые страшилки, а уж в финале дам саму страшилку.

Поехали!

Жил рядом с аэропортом, буквально в двух шагах, от него, мальчик Витя. Законопослушный пионер, отличник, да и вообще – мальчишка верный идеалам коммунизма, вечно жалеющий о том, что родился он не в героические времена революции, или же еще более героические времена Великой Отечественной войны. Аэропорт, маленький, уездный, с парой лишь взлетных полос был от него лишь через дорогу, за высоким сетчатым забором с колючей проволокой поверх него, забора, намотанной.

Витя, каждое утро, как только просыпался, смотрел в окно, и видел тот самый забор сетки рабицы, а за ним бетонку взлетно-посадочной полосы, после которой на высоком шесте чулок матерчатый белый в красную полоску, что в ветреные дни надувался, и торчал в сторону колом, указуя силу ветра, а еще дальше, через широкую бетонку, на которой разворачивались самолеты, высоким, корябающим небо шпилем, торчала башня то ли диспетчерской, то ли наблюдения.

Он наскоро делал зарядку, чистил зубы, завтракал, одевался и бежал в школу, а после, на обратном уже пути, после уроков, всегда неспешно брел вдоль забора, и все думал – как бы ему пробраться на сам аэропорт. Даже как то перелезть пробовал через забор, да только порвал свою темно-синюю школьную форму об острые шипы колючки, да едва шелковый красный галстук на той самой колючке не оставил – зацепился неудобно, едва-едва его с шипа снял, чтобы не разорвать.

Пацаны одноклассники ему завидовали. Как никак каждый день видит он самолеты, из окна на них смотрит, даже вместе с ним к забору ходили, хоть и крюк потом делать приходилось немалый, и тоже вздыхали, и тоже хотели пробраться на летное поле, чтобы самолеты поближе разглядеть. Те хоть и небольшие были, не Ту какие, а все больше кукурузники, но все же интересно. Вот только не знали пацаны одноклассники, что Вите хочется перемахнуть через забор с колючкой не по этой причине, а всего лишь из-за одного самолета, который он никогда днем не видел, да и по ночам не мог разглядеть – ночью только один фонарь у башни и светился, до взлетной полосы недосвечивая.

В особенно темные, безлунные ночи, раздавался далекий стрекот и гул самолета. Витя прижимался к темному окну носом, вглядывался, но едва-едва мог различить темный силуэт на фоне черного неба, и вдруг, резко, мимо света фонаря вышки проносилась черная крылатая тень, и потом, вместо визга колес о бетон полосы, через открытую форточку окна, слышался… цокот быстро несущихся копыт.

И ближе к утру снова звук – громкий, чихающий, нарастающий рокот раскручивающегося винта, звонкий цокот копыт, и та же тень, то первых проблесков рассвета, уносилась ввысь. Витя вглядывался в нее до рези в глазах, но не мог разглядеть. И только стоило ей скрытся, как тут же красились несмелым багрянцем облака, показывался в далеком-далеке вниз по склону край светло желтого, восходящего солнца.

Именно для того, чтобы хоть одним глазком глянуть на этот самолет, Витя и хотел попасть на аэродором.

Однажды, когда он несся домой со школы особенно быстро, спешил, чтобы влететь в дом и с порога закричать: «я пятерку по контрольной получил!» — он споткнулся об незаметный в траве камень, и растянулся вдоль забора аэродрома. Тут же и мысль: «мать заругает за пузо грязное», но эта мысль лишь промелькнула, потому как узрел он прямо под носом нечто.

Это нечто – была небольшая ложбинка, неглубокая, уходящая прямо под забор аэродрома, и если просто идти, проходить мимо, то ничего не различить из-за травы, но теперь.

Витя скинул портфель, и, как был, в школьной форме, при галстуке, пополз в ложбинку. Спина, конечно же, уперлась в трубу, но он все упирался, отталкивался ногами, тянулся, цеплялся руками. Послышался треск материи, и вот уже он, Витя, по ту сторону извечного препятствия. Оглянулся, сквозь сетку рабицу увидел и портфель свой, валяющийся в траве, и дальше, в отдалении, дом свой – вот он и внутри.

Скинул пиджачок школьной формы, глянул на его спину – шов разошелся. Ничего – это быстро подлатается, вот только синюю рубаху не стоит травяным соком пачкать. Снова пиждак многострадальный накинул, застегнулся, пополз обратно.

Ночи он ждал с нетерпением. Луну он не отслеживал, но верилось ему, раз нашел он лазейку, значит и шанс у него появится сразу, и значит ночь будет темная, безлунная, черная-пречерная, такая, что хоть глаз коли.

Стемнело, Витя припал к окну, вглядывался в ночной небосвод. Темно – ни звезд, ни луны не видать. Как был, в одних трусах да майке, подошел к двери детской, приложил ухо к крашеной ее ровной поверхности, затаил дыхание, прислушался. Ни звука не доносилось из-за двери. Тишина. Может быть мама с папой спят уже?

Не торопился, стоял так долго, что уже замерз, но так ничего и не расслышал. Тогда, как мог тихо, оделся в повседневную уличную одежду: штаны вельветовые штопанные перештопанные, футболку старую, и тихо приоткрыл дверь. Темно, шел по памяти, выставив руки вперед, пробирался к выходу. Нащупал дверь, ботинки, тихонько, чтоб не скрипнула, открыл ее и выскользнул в сени, а после и на улицу, где и обулся.

Уже через пять минут он брел вдоль забора, ногой прощупывая траву, чтобы найти ту самую ложбинку. Нога провалилась в шелестящую траву почти по колено – вот оно!

Он улегся на землю и пополз под забор. На этот раз не зацепился, не порвал ничего, и вот уже перебрался на ту сторону. Вдруг стало ему немного страшно. Он на запретной территории. А вдруг сторож, а вдруг заловят, а вдруг…

Но что теперь думать. Он пошел на свет единственного фонаря, а вокруг шепталась трава, изредка подвывал ветер и в окружающей темноте чудилось ему какое-то движение, будто следуют за ним, на грани слуха, на грани видимости некие некто. Он и сам не заметил, как сначала пошел быстрее, а после и вовсе – побежал, да так, что ветер в ушах свистел. Добежал почти до границы света, туда, где на летном поле стоял одинокий дощатый кукурузник, остановился, переводя дух. Огляделся. Все было спокойно. На фоне темно синего небо бултыхался и хлопал чулок ветроуказателя, едва слышно шелестела высокая трава. Ночь, глухая, темная ночь.

Он залез под крыло кукурузника, уселся прямо на бетонку, обхватил озябшие плечи руками и стал ждать. Время тянулось долго, и снова стало все вокруг таинственным, пугающим, да еще и кукурузник этот древний то крылом скрипнет, то струнным низким голосом понесет от его растяжек меж крыльями, то особенно громко и заполошно хлопнет трепыхающийся ветроуказатель, да так, что Витя вздрогнет, да по сторонам заозирается испуганно.

Он уже едва ли не зубами стучал от ночной прохлады, а может быть и стучал бы, если бы страх его не сдерживал, под стук зубовный особо и не расслышишь ничего, вот и держался. И снова гул низкий и тихий, на грани слуха, наверное по растяжке кукурузника пришелся особо хороший порыв ветра, но… нет – гул нарастал, приближался, и вот он уже разбился на скорый перестук-стрекот, и на холсте темного неба появилась сплетенная из мрака тень.

Гул нарастал, Витя соскочил с места, перебежал за невысокий бетонный блок, что стоял чуть в отдалении, присел за ним на корточки, выглянул.

Самолет уже было видно: широкий размах черных крыл, длинное, акулье тело его вырисовывалось чернильным мраком на темно-синем фоне, и вот он уже закладывает вираж, заходит на посадку, вот сейчас коснется взлетной полосы и… стук копыт, быстрый, скорый, дробный, далеко разносящийся в ночной тиши.

Самолет пробежал скоро пробежал по полосе, и замер в отдалении. Всего то метров пятнадцать отделяло его от спрятавшегося, замершего Вити. Видно было плохо, что там у него за шасси такие стучащие, но вот то как он стоял, вздымая то одно крыло, то другое, было похоже на то, будто с ноги на ногу переминается.

Витя даже забыл, как дышать. Только сердце его бухало в ушах, да похлопывал чулок ветроуказателя за спиной. Что же это? Что? Он и хотел, и боялся, выползти из своего укрытия, и в обход, по траве, подползти поближе, когда…

В ночи громко фыркнуло, как лошади фыркают, — Витя ойкнул громко. Заскрипело что-то, и он увидел как от самолета потянулись тени, как фигуры – черные, бесшумные, на поводках столь же черных нитей за ними, что как пуповины тянулись от них к самолету.

Тени шли на его «ой», он еще думал, что может просто в его сторону, но нет – к нему, явно к нему, и тогда он соскочил, и помчался со всех ног прочь – к свету, под фонарный столб у вышки.

Позади не раздавалось ни звука, тишина, но он знал, что тени следуют – летят по-над бетоном летного поля, прямо за ним, а может его уже и догоняют, и еще чуть-чуть – схватят, сцапают!

Влетел в круг желтого света на всем ходу, прямо на столб, обхватил его руками на бегу, и ноги вылетели из под него вперед и он бухнулся на землю, мгновенно перевернулся на четвереньки и уставился назад.

Вот они – тени за кругом очерченным светом, встали, замерли, и то ли это трава шелестит, то ли сердце бухает, но будто шепот от них исходит, шуршание, зовущее, негромкое, тянущееся.

— …витя…витя…витя… — слышал он едва-едва, и меж именем его, как шорохом присыпанные паузы, будто и тогда говорят что-то, да только не разобрать ничего. Да и то как звали его – может и в голове, от страха, у него рождалось, а может и…

Теней все больше и больше было на краю круга света, они как водой растекались вокруг, обступали, заслоняя от него далекие огоньки города, и наползала с ними тишина ватная и непроницаемая. Вот уже и едва слышно как хлопает ветроуказатель, а вот и вовсе неслышно, а вот и пропал отдаленный гул дороги, что далеко-далеко отсюда, и чей звук был так привычен, что Витя его даже и не замечал, а заметил лишь теперь, когда он стих. И шепот зовущий был все громче, и вот он уже в коконе темноты, что и вокруг света, и над фонарем нависла – замурован во мраке.

А после мрак, будто туман, вдруг развеялся, пропал и все снова стало как и было, и даже силуэта самолета того странного, что должен быть на летном поле – не видно. А видно забор вдалеке, видно горящее окно их дома, и у забора стоит кто-то, а после:

Витя вздрогнул, соскочил было, шаг сделал, и замер. Показалось ему, что проплывают за светом какие то струйки туманные, черные, как дымок легкий, курящийся.

— Что замер! Я тебя вижу, паскудник, а ну – марш домой! – мама кричала громко, а Витя стоял недвижно. Боялся.

— ИДИ СЮДА! – рявкнуло так, что у него уши заложило, зазвенело в мозгах, — Мелкий паскудник! ИДИ СЮДА!

И он сделал шаг назад, почувствовал, как прикоснулся спиной к столбу и медленно сполз на землю, выпростал из под себя ноги, уселся. И снова мрак окружил его, закупорил все звуки, огоньки свата города вдалеке, снова тишина, снова мрак за светом повсюду.

Сколько он так просидел, он не знал. Может час, а может и все пять, но все это время он слышал тихий призывный шепот, видел как тьма кружит вокруг света, сидел и ждал. И вдруг, резко, с шипением сотен тысяч змей мрак стал плавиться, выгорать красными искристыми точками, и он увидал сквозь эту пелену распадающейся тьмы свет рассвета. Вставало солнце там, в отдалении, за горизонтом, увидел он облака на небе подсвеченные красным рассветным заревом, соскочил с места радостно, улыбаясь.

Мрак распадался, рвался, не хотел уходить – истлевал, но вот от него уже и ничего не осталось. И Витя смело шагнул вперед, и еще шаг, и еще… черный хлыст тьмы рванулся к нему, Витя резко отпрянул, повалился на спину, и хлыст, как об щит, ударился об яркий фонарный свет, зашипело, завыло в ушах, полыхнуло ярко пламенем и снова тьма. Кругом тьма – нет рассвета, чернота кругом и мрак – ночь непроглядная.

Тьма…

Он сидел у столба, обхватив руками колени, сидел и плакал. Уже и папа его звал, и злой сторож наставлял на него черные жерла двустволки, и собака злая, сторожевая, огромная, как медведь, мчалась на него из темноты – он не двигался, все эти мороки разбивались о желтый фонарный свет. Лишь бы только он, фонарь, не погас, лишь бы…

И он погас. Погас и тьма, торжествуя, ринулась к Вите, ринулась, обняла его со всех сторон, присосалась к нему холодом своим колючим, зашептала прямо внутри головы непонятное, и вдруг распалась – завизжала резко, страшно, так что все пропало – мысли, страх, воспоминания – такой был это визг.

И свет зари хлынул, пролился на летное поле. Витя увидел, как черные тени на огромной скорости впитывались, втягивались обратно в самолет, что в рассветном свете был хорошо видим. Огромный, тоже черный, на крупных – бычьих ногах, и будто живой, играющий мышцами, сплетенными из темноты. И даже не дожидаясь, когда последние тени втянутся в него, он, цокая черными копытами, об бетон, развернулся, поскакал по полосе прочь, затарахтел заводящийся на бегу двигатель, и он взмыл ввысь, закладывая свечку – прочь от солнца!

Но то разгоралось ярче и ярче, и уже не скрыться, не убежать, и Витя видел, как заполыхал самолет на бычьих ногах огнем, полыхнул ярким, белым светом, как сварка, и растворился в рассветном небе, истлел легким темным, едва заметным, дымком.

— Все, — тихо сказал он сам себе, но с места не двинулся, а все так же сидел, обхватив колени руками, и ждал. Чего он ждал – не знал и сам. Просто сидел и сидел, никому и ничему больше не веря.

Его нашел диспетчер, когда утром шел на работу. Мальчуган, холодный как лед, замерзший, но недвижимый, сидел под давно погасшим фонарем. Сидел обхватив колени, смотрящий в одну точку.

— Мальчик, ты кто? – спросил диспетчер, но тот не ответил, не шелохнулся.

— Мальчик, — он подошел ближе, присел напротив него на корточки, — мальчик. Ты меня слышишь?

Тот молчал. Диспетчер протянул руку, потряс мальчугана за плечо, никакой реакции. Разве что почувствовал диспетчер, какой этот мальчуган холодный, будто мертвец, да и только сейчас он понял, что это не белобрысые выгоревшие на солнце волосы у мальчугана, а то что он сед – сед как лунь, как древний старец.

— Малыш, — вкрадчиво спросил он, — ты откуда?

Мальчик посмотрел на него, и у диспетчера захолонуло сердце, взгляд мальчишки был пустой и прозрачный, как у размороженной рыбы.

— Самолет, — тихо прошептал он, — самолет на бычьих ногах.

Диспетчер накинул на него свой пиджак, обхватил, взял на руки, и понес его в диспетчерскую. Там быстренько заварил чай для малыша, позвонил в милицию. Участковый приехал быстро, соскочил с мотоцикла, скорым шагом вошел в диспетчерскую. Витя сидел за столом в накинутом пиджаке диспетчера, перед ним остывал нетронутый чай.

Вскоре и шум поднялся там – за забором, это мама с папой искали его, на шум выскочил милиционер – позвал родителей. Те тормошили Витю, звали по имени, ругались, умоляли. Но он их будто не видел.

В себя он пришел только ближе к ночи, когда его укладывали спать. И не очнулся, не пришел в себя по нормальному, а дико завизжал, когда папа выключил свет в его комнате.

— Свет! Свет! Включите свет! – орал он не своим голосом, и папа щелкнул выключателем. А после успокаивал сына, который будто только-только очнулся от жуткого кошмара.

Теперь уже Витя стал большим, вырос, стал уважаемым человеком на хорошей должности, все же хорошо учился. Обращаются к нему не иначе, как Виктор Николаевич. Виктор Николаевич женат, у него двое детей, но и по сей день он никогда не выключает свет, и по сей день ему вдруг кажется, что он все так же сидит у столба, все так же охватывает руками свои тощие, мальчишеские коленки, и ждет рассвета.

А теперь и история в том формате, в каком она звучала в пионерском лагере:

Диспетчер устроился работа на аэродром. Ему сказали, чтобы, если он вдруг задержится до темна, никогда не выходил встречать самолет, который прилетит ночью. И вот он задержался на работе, уже стемнело и слышит – летит самолет. Он к окошку – и правда, подлетает. Садится. Не вышел тогда диспетчер его встречать, только удивился.

В следующий раз задержался, и снова прилетел самолет, и видит тогда диспетчер, что самолет то не простой, а как то садится странно – цокает, а не скрипит шасси. Но и во второй раз он не вышел его встречать.

И задержался он в третий раз, и снова прилетел самолет, и не удержался тогда он, вышел посмотреть, что это за странность такая, и видит что самолет полностью черный, а стоит он не на шасси, а на бычьих ногах. Побежал он от него, а самолет за ним…

Пришли другие работники утром, а диспетчера и нет – пропал. И с милицией его искали, и у родственников спрашивали – так и не нашли его. И если ты видишь ночью самолет летящий, то знай – это самолет на бычьих ногах летит, чтобы забрать кого-то.

Случайно заглянули: 8 смешных историй о детях и родительском сексе

1. Цензор ваших поцелуев

«У нас была небольшая поцелуйная встреча на диване, после чего я столкнулась лицом к лицу с двухлетней дочерью. Перевела все в игру и несколько минут уворачивалась от неуклюжих поцелуев и смеялась. Теперь все происходит только за закрытой дверью».

2. Закрывайте дверь ванной

«Я принимала душ субботним вечером, и муж решил присоединиться. Дети играли в своих комнатах, и я предложила ему закрыть дверь. Но вдруг четырехлетний сын с другом возникли на пороге и спросили, что мы делаем. Я ответила — помогаем друг другу вымыться. Он подумал и ответил: „Хорошо, но можешь сделать нам поесть?“ — и просунул сквозь шторку коробку с крекерами, арахисовое масло и ножик».

3. Дипломатия

«Наша младшая 9-летняя дочь любила спать в нашей кровати. Однажды это соглашение пришлось пересмотреть, когда она аккуратно намекнула, что я могла бы ее отправить спать в свою комнату, когда у нас с мужем „время мамы и папы“. Оказалось, она не так уж крепко спит!»

4. Следи за собой

«Однажды утром моя пижама оказалась на полу — я сбросила ее перед сексом. И пятилетняя дочь спросила, зачем я бросила одежду на пол: „Ты тоже случайно сходила в туалет ночью?“ Я ответила, что нет, а также спросила, почему она не позвала меня. „Вы были очень заняты, и я ушла к себе“. Муж покраснел, и мы до сих пор не знаем, когда она вошла и что увидела».

5. Разные обстоятельства

«Я люблю оставлять дверь спальни открытой и слышать, когда дети проснулись. Однажды мы с мужем были заняты и не сразу услышали голос ребенка, который меня звал. Я забыла закрыть дверь, и двухлетний сын уже стоял на пороге и смотрел на меня. Он хотел в туалет, и я должна была ему помочь. Муж был так удивлен, что подскочил и рявкнул: „Ты уже большой, можешь сам сходить!“ Оказалось, он сходил, только не в туалет… С тех пор мы всегда закрываем дверь».

6. Давайте потише

«Когда мы с мужем уединились, то были уверены, что пятилетняя дочь давно спит. Но на следующее утро муж встал первым и нашел под дверью записку. Дочка написала, что слышала громкие звуки и что мы должны ругаться тихо, даже если очень рассержены. И нарисовала картинку, где муж лежит сверху и мы оба со злыми лицами. То есть она вошла и вышла так тихо, что мы ничего не заметили. Интересно, я действительно так выгляжу во время секса?»

7. Не думай, что они ходят, как лунатики

«Однажды вечером наш сын-дошкольник пришел в спальню, когда мы занимались сексом. Это было неожиданно, и мы подумали, что он ходит во сне. Я обернула полотенце вокруг талии и тихонько отвела его обратно. Несколько дней спустя он спросил, зачем папа лежал на маме. Значит, он все же не спал!»

8. Сделай это уроком жизни

«Спальня нашего сына-подростка находится точно под нашей. Мы старались вести себя тихо. Однажды наш план не сработал: утром сын спросил, что за странные звуки доносились до него ночью. Он пытался говорить осторожно, но было видно, что он очень взволнован. Я объяснила, что когда люди друг друга любят, у них бывает секс, и купила ему беруши».

Увлекательно…
Было бы интересно еще почитать, присылайте на почту. ОК Я соглашаюсь с правилами сайта Спасибо. Мы отправили на ваш email письмо с подтверждением.